Сколько сюжетно завершенных романов у франца кафки. «"Замок" Франца Кафки. Франц Кафка, «Замок»: отзывы

Франц Кафка

1. Прибытие

К. прибыл поздно вечером. Деревня тонула в глубоком снегу. Замковой горы не было видно. Туман и тьма закрывали ее, и огромный Замок не давал о себе знать ни малейшим проблеском света. Долго стоял К. на деревянном мосту, который вел с проезжей дороги в Деревню, и смотрел в кажущуюся пустоту.

Потом он отправился искать ночлег. На постоялом дворе еще не спали, и хотя комнат хозяин не сдавал, он так растерялся и смутился приходом позднего гостя, что разрешил К. взять соломенный тюфяк и лечь в общей комнате. К. охотно согласился. Несколько крестьян еще допивали пиво, но К. ни с кем не захотел разговаривать, сам стащил тюфяк с чердака и улегся у печки. Было очень тепло, крестьяне не шумели, и, окинув их еще раз усталым взглядом, К. заснул.

Но вскоре его разбудили. Молодой человек с лицом актера – узкие глаза, густые брови – стоял над ним рядом с хозяином. Крестьяне еще не разошлись, некоторые из них повернули стулья так, чтобы лучше видеть и слышать. Молодой человек очень вежливо попросил прощения за то, что разбудил К., представился – сын кастеляна Замка – и затем сказал: «Эта Деревня принадлежит Замку, и тот, кто здесь живет или ночует, фактически живет и ночует в Замке. А без разрешения графа это никому не дозволяется. У вас такого разрешения нет, по крайней мере вы его не предъявили».

К. привстал, пригладил волосы, взглянул на этих людей снизу вверх и сказал: «В какую это Деревню я попал? Разве здесь есть Замок?»

«Разумеется, – медленно проговорил молодой человек, а некоторые окружающие поглядели на К. и покачали головами. – Здесь находится Замок графа Вествеста».

«Значит, надо получить разрешение на ночевку?» – переспросил К., словно желая убедиться, что ему эти слова не приснились.

«Разрешение надо получить обязательно, – ответил ему молодой человек и с явной насмешкой над К., разведя руками, спросил хозяина и посетителей: – Разве можно без разрешения?»

«Что же, придется мне достать разрешение», – сказал К., зевнув и откинув одеяло, словно собирался встать.

«У кого же?» – спросил молодой человек.

«У господина графа, – сказал К., – что же еще остается делать?»

«Сейчас, в полночь, брать разрешение у господина графа?» – воскликнул молодой человек, отступая на шаг.

«А разве нельзя? – равнодушно спросил К. – Зачем же тогда вы меня разбудили?»

Но тут молодой человек совсем вышел из себя. «Привыкли бродяжничать? – крикнул он. – Я требую уважения к графским служащим. А разбудил я вас, чтобы вам сообщить, что вы должны немедленно покинуть владения графа».

«Но довольно ломать комедию, – нарочито тихим голосом сказал К., ложась и натягивая на себя одеяло. – Вы слишком много себе позволяете, молодой человек, и завтра мы еще поговорим о вашем поведении. И хозяин, и все эти господа могут все подтвердить, если вообще понадобится подтверждение. А я только могу вам доложить, что я тот землемер, которого граф вызвал к себе. Мои помощники со всеми приборами подъедут завтра. А мне захотелось пройтись по снегу, но, к сожалению, я несколько раз сбивался с дороги и потому попал сюда так поздно. Я знал и сам, без ваших наставлений, что сейчас не время являться в Замок. Оттого я и удовольствовался этим ночлегом, который вы, мягко выражаясь, нарушили так невежливо. На этом мои объяснения кончены. Спокойной ночи, господа!» И К. повернулся к печке. «Землемер?» – услышал он чей-то робкий вопрос за спиной, потом настала тишина. Но молодой человек тут же овладел собой и сказал хозяину голосом достаточно сдержанным, чтобы подчеркнуть уважение к засыпающему К., но все же достаточно громким, чтобы тот услыхал: «Я справлюсь по телефону». Значит, на этом постоялом дворе есть даже телефон? Превосходно устроились. Хотя кое-что и удивляло К., он, в общем, принял все как должное. Выяснилось, что телефон висел прямо над его головой, но спросонья он его не заметил. И если молодой человек станет звонить, то, как он ни старайся, сон К. обязательно будет нарушен, разве что К. не позволит ему звонить. Однако К. решил не мешать ему. Но тогда не было смысла притворяться спящим, и К. снова повернулся на спину. Он увидел, что крестьяне робко сбились в кучку и переговариваются; видно, приезд землемера – дело немаловажное. Двери кухни распахнулись, весь дверной проем заняла мощная фигура хозяйки, и хозяин, подойдя к ней на цыпочках, стал что-то объяснять. И тут начался телефонный разговор. Сам кастелян спал, но помощник кастеляна, вернее, один из его помощников, господин Фриц, оказался на месте. Молодой человек, назвавший себя Шварцером, рассказал, что он обнаружил некоего К., человека лет тридцати, весьма плохо одетого, который преспокойно спал на соломенном тюфяке, положив под голову вместо подушки рюкзак, а рядом с собой – суковатую палку. Конечно, это вызвало подозрение, и так как хозяин явно пренебрег своими обязанностями, то он, Шварцер, счел своим долгом вникнуть в его дело как следует, но К. весьма неприязненно отнесся к тому, что его разбудили, допросили и пригрозили выгнать из владений графа, хотя, может быть, рассердился он по праву, так как утверждает, что он землемер, которого вызвал сам граф. Разумеется, необходимо, хотя бы для соблюдения формальностей, проверить это заявление, поэтому Шварцер просит господина Фрица справиться в Центральной канцелярии, действительно ли там ожидают землемера, и немедленно сообщить результат по телефону.

Стало совсем тихо; Фриц наводил справки, а тут ждали ответа. К. лежал неподвижно, он даже не повернулся и, не проявляя никакого интереса, уставился в одну точку. Недоброжелательный и вместе с тем осторожный доклад Шварцера говорил о некоторой дипломатической подготовке, которую в Замке, очевидно, проходят даже самые незначительные люди, вроде Шварцера. Да и работали там, как видно, на совесть, раз Централь-пая канцелярия была открыта и ночью. И справки выдавали, как видно, сразу: Фриц позвонил тут же. Ответ был, как видно, весьма короткий, и Шварцер злобно бросил трубку. «Как я и говорил! – закричал он. – Никакой он не землемер, просто гнусный враль и бродяга, а может, и похуже».

В первую минуту К. подумал, что все – и крестьяне, и Шварцер, и хозяин с хозяйкой – бросятся на него. Он нырнул под одеяло – хотя бы укрыться от первого наскока. Но тут снова зазвонил телефон, как показалось К., особенно громко. Он осторожно высунул голову. И хотя казалось маловероятным, что звонок касается К., но все остановились, а Шварцер подошел к аппарату. Он выслушал длинное объяснение и тихо проговорил: «Значит, ошибка? Мне очень неприятно. Как, звонил сам начальник Канцелярии? Странно, странно. Что же мне сказать господину землемеру?»

Работа над романом была начата в январе 1922 года. 22 января Кафка приехал на курорт Шпиндлерув-Млин. Изначально автор планировал писать от первого лица, однако впоследствии передумал. В свои планы относительно романа Кафка посвятил своего друга Макса Брода. В сентябре 1922 года в письме к Броду писатель сообщает, что не намерен продолжать работу над «Замком».

Главного героя романа автор называет инициалом – К. Главный герой прибыл в населённый пункт, название которого не указано. Автор называет его просто Деревня. Администрация Деревни находится в Замке. К. сообщает сыну смотрителя Замка, что его наняли землемером, и что он ожидает прибытия своих помощников. Попасть в Замок без специального разрешения нельзя.

Вскоре пребывают Иеремия и Артур, называющие себя помощниками землемера. К. с этими людьми не знаком. Посыльный Варнава и его сестра Ольга помогают главному герою устроиться в гостинице, где К. влюбляется в буфетчицу Фриду. Буфетчица была любовницей Кламма, высокопоставленного чиновника. Найдя нового возлюбленного, Фрида оставляет место буфетчицы. Теперь она невеста главного героя.

К. отправляется к деревенскому старосте, который поясняет, что деревня не нуждается в землемере. Когда из канцелярии Замка было прислано распоряжение о подготовке к прибытию работника, староста сообщил в Замок, что землемер не нужен. Возможно, письмо не дошло по адресу, и канцелярия не узнала ответ старосты. Работать по специальности главный герой не может. Однако чтобы его прибытие не было напрасным, староста предлагает К. поработать школьным сторожем. Главному герою пришлось принять это предложение.

Главный герой хочет поговорить с бывшим любовником своей невесты и ожидает его возле гостиницы. Но чиновник сумел уйти, оставшись незамеченным. К. приходит к секретарю Кламма. Секретарь предлагает К. пройти допрос. Главный герой отказывается. Вскоре К. узнаёт, что его хотят уволить с работы, но он с этим не согласен. К. смог сохранить рабочее место.

Ольга рассказывает землемеру о своей семье. У неё есть сестра Амалия, которая отвергла ухаживания одного из местных «небожителей». Из-за этого отец сестёр лишился своей должности. Фрида чувствует ревность, видя своего жениха в обществе Ольги. Невеста К. решила вернуться на прежнее рабочее место. Секретарь, с которым беседовал К., вызывает к себе землемера и советует ему способствовать возвращению его невесты на прежнюю должность. Секретарь утверждает, что его начальник слишком привык к Фриде и не хочет с ней расставаться.

Место в буфете временно занято Пепи. Она предлагает главному герою переехать в комнату горничных, где живёт сама Пепи и две её подруги. Между тем, конюх Герстекер предложил землемеру работать в конюшне. К. приходит в дом Герстекера. На этом эпизоде рукопись обрывается.

Характеристика персонажей

Всех персонажей романа можно разделить на два лагеря. К первому лагерю относятся жители Деревни, ко второму – обитатели Замка.

Деревенские жители представляют собой безликую серую массу. Можно, однако, назвать персонажей, которые выделяются из среды себе подобных, например, буфетчицу Фриду. Автор говорит о буфетчице, как о женщине неопределённого возраста с весьма посредственными внешними данными. Фрида некрасива, однако это не помешало ей неплохо устроиться в жизни. Она была любовницей Кламма, затем стала невестой землемера. Поняв, однако, что ей это невыгодно, Фрида возвращается к прежнему любовнику. У буфетчицы много связей, которые делают её полезным человеком.

Большинство жителей Деревни не так успешны, как Фрида. Они влачат своё жалкое существование среди серых будней и вечной зимы. Единственное, что спасает их от ухудшения положения, это способность плыть по течению. Главный герой К. такой способностью не обладает. В результате, К. постоянно приходится попадать в конфликтные ситуации. Возможно, под инициалом главного героя скрывается сам автор (К. – Кафка). Автор чувствует себя не на своём месте, во враждебном ему мире, стены которого в любой момент могут обрушиться на голову.

Обитатели Замка

Если принять гипотезу о том, что под обитателями Замка автор подразумевает Бога, ангелов, архангелов и т. д., изучив отношение Кафки к чиновникам, можно сделать вывод о том, как автор относится к Богу.

Не останутся незамеченными негативные черты, которыми Кафка наделил «небожителей». За отказ подчиниться воле одного из чиновников жестоко наказана семья девушки по имени Амалия. Обитателям Замка нужно угождать хотя бы ради того, чтобы жизнь не стала ещё хуже.

Невероятная история, произошедшая с коммивояжером Грегором Замзой в , во многом перекликается с жизнью самого автора – замкнутого неуверенного в себе аскета, склонного к вечному самоосуждению.

Абсолютно уникальная , которая фактически “создала” его имя для культуры мирового постмодернистского театра и кинематографа второй половины XX в.

Автор разочарован не только в жизни в Деревни, постепенно он разочаровывается и в жизни «наверху». К. обнаруживает, что, не смотря на то, что попасть в Замок – придел мечтаний для каждого из жителей Деревни, те, кому всё же удалось добраться до лучшей жизни, не чувствуют себя счастливыми. Даже Фрида, которой удалось приспособиться и занять выгодное место, признаётся, что недовольна. Фрида смогла стать любовницей, но не законной женой Кламма. А это значит, что в любой момент её может заменить более молодая и красивая соперница. Бывшая буфетчица предлагает своему жениху уехать.

По мнению большинства исследователей творчества Кафки, в одном из своих самых загадочных романов автор затрагивает проблему пути человека к Богу. «Замок» – произведение скорее метафорическое и аллегорическое, чем фантастическое. Место действия романа не определено. Его трудно определить даже по именам и фамилиям действующих лиц.

Предположительно, Деревня является символом земного мира. Под Замком подразумевается Царствие небесное. В Деревне царит вечная зима, которая, по словам Пепи, изредка сменяется кратковременной весной. Зима подразумевает холод земной жизни, её беспросветность и жестокость. Приезд главного героя в Деревню – это рождение человека в этом мире. В течение всего своего пребывания в Деревне, то есть, на земле, люди постоянно ищут дорогу к Замку (к Богу). Когда Замок, в конце концов, будет найден, человек покидает Деревню (земную жизнь).

Оказавшись в незнакомом населённом пункте, землемер понимает, что все привычные ему законы бытия на территории Деревни не действуют. Здесь люди живут в соответствии с другими правилами, иной логикой. К. постоянно пытается решить возникающие у него проблемы при помощи тех знаний, которыми он привык пользоваться. Но знания К. ему не помогают: Деревня (жизнь) слишком непредсказуема.

Для жителей странного населённого пункта наивысшим благом считается возможность попасть в Замок хотя бы в качестве слуг. Однако далеко не каждому выпадает такое счастье. Кандидат на должность слуги обязательно должен быть красивым. Возможно, под физической красотой в романе подразумевается душевная красота. Имеющий безобразную душу не войдёт в Царствие небесное.

Темная сторона жизни

В романе «Замок» нет таких резких переходов из порядка в хаос. Однако пренебрежение, которое высказывает автор такой непостоянной, такой серой и «зимней» земной жизни не заметить невозможно.

В романе прослеживается идея, характерная для многих писателей начала ХХ века, идея некоторой бессмысленности бытия, его абсурдности. Такую идею можно обнаружить, например, в произведениях известного французского драматурга Эжена Ионеско, создателя театра абсурда. Начало пьес Ионеско не производит особенного впечатления: актёры обмениваются обычными репликами на фоне вполне заурядных декораций. Однако постепенно речь актёров теряет смысл, становится бессвязной. Начинают меняться и декорации. Постепенно мир разрушается, всё превращается в первичный хаос.

Свои произведения Франц Кафка создавал с 1911 по 1924 гг. – тревожное начало ХХ века. Ощущение трагизма и неустойчивости мира звучит в каждом романе и новелле писателя. Неслучайно всеобщее внимание обратилось на Кафку только в 40-е годы, когда мир охватил пожар новой войны, когда тоталитаризм захлестнул Европу, и человек остро почувствовал свою незащищенность, хрупкость собственного существования. Общество перестало восприниматься как общность, человек уже не видит в нем опору и защиту, он чувствует исходящую от него угрозу. Теряется вера и в Бога, и в Разум, мир кажется абсурдным.
Роман «Замок», как любое настоящее произведение, многопланен и не однозначен. Его идею нельзя свести к какой-то одной мысли. Чаще всего в «Замке» видят антиутопию, отображение тоталитарного общества, конфликта между государством и личностью. Но можно верить, и к этому есть основания, что кроме таких глобальных вопросов, Кафка говорит и о своей личной проблеме. Проблеме не человечества, а одного человека. Это проблема личности, не вписывающейся в мир окружающих его людей. Мир, где он чувствуют себя чужим, не таким, как все, а значит уродом. Томас Манн увидел «Замке» выражение жажды «благословенной обыкновенности», он нашел в нем созвучность своим произведениям, в которых он ставил вопрос о не совместимости творчества и человеческого счастья.
В «Замке» Кафка изобразил систему, или конструкцию, как он сам это называл, имеющую все признаки тоталитарного общества: замкнутость, строгая олигархия, бюрократический формализм, жесткий контроль, слежка и доносы, нетерпимость, враждебность ко всему, что приходит извне. Здесь, как и во многих других свих произведениях, Кафки не обозначается ни место, ни время действия, что рождает универсальность. При таком подходе нельзя свалить вину за происходящее ни на особенности исторического периода, ни на местные, национальные традиции.
Огромная бюрократическая машина Замка работает, круглосуточно и напряженно. И на первый взгляд кажется, что эта работа имеет смысл и обеспечивает порядок, но чем дальше землемер К. поникает в замковый мир, тем четче вырисовывается абсурдность здешних законов и предписаний. Деревня, в сущности, живет сама по себе, ведь такая громоздкая и нелепая система, просто не в состоянии чем-либо управлять. Даже связь с Замком «только кажущаяся». Единственное, что здесь исправно работает, так это контроль. «Хозяйство тут, видно такое, что при одной только мысли, что контроль отсутствует, человеку становится жутко»*. Это мир, в котором ничего нельзя добиться и его обитателям это прекрасно известно: « Не отрицаю, может быть, иногда и можно чего-то добиться, несмотря на все законы, на все старые обычаи; сама я никогда в жизни такого не видела, но говорят, есть примеры, всякое бывает…»* Это страшный неподвижный мир, похожий на трясину – чем больше прикладываешь усилий, чтобы выбраться, тем сильнее тебя засасывает. Для жителей Деревни замковая система верна и безошибочна, для постороннего К. это «дурацкая путаница, от которой, при некоторых условиях, зависит жизнь человека»*. Но человека, как такового, для системы не существует. Иногда Кафке ставят в упрек то, что его герои обезличены. Если это и так, то дело здесь не только в творческом методе писателя: машиноподобное общество уничтожает личность, здесь не может быть ярких индивидуальностей. Впрочем, нельзя согласиться, что персонажи Кафки полностью обезличены.
Кафка часто пишет об обществе и человеке, и всегда у писателя они находятся в оппозиции друг к другу. Но что же такое общество, как не жизненное устройство созданное самим человеком. В романе «Процесс» Йозеф К. сам помогает государственной машине расправиться с собой. Здесь человек бессильная жертва и одновременно пособник обличенных властью. Казалось бы, система работает на «хозяев жизни». Но в романе «Замок» существование этих «хозяев» выглядит вовсе не радостным. К чувству уважения, преклонения и завести по отношению к чиновникам у поселян всегда примешивается жалость, а иногда даже ирония. Как ни странно, но жители деревни, несмотря ни на что, чувствуют себя более свободными людьми, чем обитатели Замка. И Кламму и другим чиновникам приходится прятаться от землемера К., которого в Деревне считают самым ничтожным человеком. Из-за этого «ничтожества» всемогущий Кламм вынужден менять свои планы, а чиновники в гостинице, боятся высунуть носы в коридор. Жизнь чиновников тоже неустроенна, та же грязь, та же теснота, правда, у них есть хороший коньяк, но и тот воруют кучера. Служащие Замка сами придавлены бюрократической машиной своей системы, и над каждым начальником стоит свой суровый начальник. «Толстый властвует над бедным человеком в пределах известной системы. Но сам-то он не система. Он даже не властелин, напротив! Ведь и толстый человек носит цепи». Это главный абсурд, раскрытый Кафкой: люди мучаются в системе, которую сами и выстраивают. Мало кто из обитателей призамковой Деревни внушает уважение или симпатию. Если хозяева из замка плохо с ними обращаются, то ведь поселяне сами считают себя достойными такого обращения. А, жалуясь на тяжелую жизнь и мечтая о лучшей, обитатели Деревни все-таки воспринимают свою жизнь, как норму. Именно на таком самоуничижении и держаться тоталитарные режимы. В таком обществе, человек ощущает себя и аппарат управления, как единое целое: «Между Замком и крестьянами особой разницы нет»*. Никому из жителей Деревни и в голову не придет провести такое разделение, какое делает К.: «Но, по-моему, тут надо разграничить две стороны дела: с одной стороны, то, что происходит внутри отделов и что они могут толковать так или иначе, а с другой стороны, существует живой человек – я, который стоит вне всех этих служб и которому со стороны именно этих служб угрожает решение на столько бессмысленное, что я еще никак не могу всерьез поверить в эту угрозу»*.
Кто стоит на вершине замковой пирамиды и является хозяином над всеми? Вовсе не Кламм и не Сортини, а граф, о котором упоминают только в самом начале и почти сразу же забывают. Кто этот граф? Бог, который хозяин над всем, но ни во что не вмешивается? Казалось бы, всем заправляют чиновники, по крайней мере, жители Деревни постоянно на них ссылаются. Но в действительности они не играют существенной роли в жизни крестьян и бюргеров. Одна из самых важных глав в роман: «Наказание Амалии». Здесь раскрывается корень всего абсурда замковой системы, здесь препарируется больное общество. Амалию наказывает не Замок, а сами жители Деревни: «…они считали, что, отрекаясь от нас, они только выполняют свой долг, мы на их месте поступили бы точно так же»*. Машина подавления диктует свои нормы морали и поведения. Здесь даже смех перестает быть смехом: «… тут у нас если кто смеется, значит, злорадствует или завидует…»* Тоталитарное общество не терпит, тех, кто выпадает из ряда, будь то своя Амалия или чужак-землемер. Выделившийся становится изгоем, и его с наслаждением добивают, даже если эта потеря не выгодна обществу.
Тема отчужденности одна из доминирующих в романе. Родившись в семье коммерсанта, находясь под властью отца, Франц Кафка не смел посвятить себя литературному труду. Он был вынужден закончить юридический факультет и служить чиновником в страховом агентстве. Художник – отщепенец в собственной семье и на чиновничьей службе. Постоянное чувство непохожести на других, постоянное сопротивление среды. Таково трагическое одиночество несчастного Замзы в «Превращении». Об этом же писал Томас Манн в «Тони Кригере». И в своей жизни Кафка такой же чужак, какой землемер К. в Деревне. Изначально «Замок» писался от первого лица, и не случайно главный герой обозначен инициалом К. Замок не любит чужаков: «…гостеприимство у нас не в обычае, нам гостей не надо»*. Здесь и нет такого понятия – гость. Раз нездешний – значит чужой, рас не такой как мы – значит не правильный, и нет тебе места среди нас. «Вы не из Замка, вы не из Деревни. Вы ничто. Но, к несчастью, вы все же кто-то, вы чужой, вы всюду лишний, всюду мешаете, из-за вас у всех постоянные неприятности… нам ваши намеренья неизвестны…»*. Дом Варнавы, единственное место, где рады К., но и то, может быть, только потому, что сами попали в отщепенцы. И все-таки к К. тянутся: он избранник Фриды, к нему неравнодушна Ольга, Варнава искренне пытается ему помочь, жена Брунсвика интересуется землемером, а маленький Ханс заявляет, что хочет стать таким, как он. Интересно, что при этом, Ханс, как и все жители Деревни, смотрит на К. сверху вниз, как старший на младшего. Но мальчик, в отличие от прочих, считает униженное положение землемера временным и уверен, что в будущем К. всех превзойдет. Кажется, что это превосходство чужака, превосходство свободного человека, все-таки чувствуют все жители Деревни, потому и прилагают такие усилия, чтобы унизить землемера. Потому и замковые чиновники его так боятся. Может быть, из-за своей непроходимой тупости они ничего и не понимают, но инстинкт самосохранения должен предупреждать их об опасности. Истоки силы землемера, его уверенности в себе Кафка раскрывает в короткой истории о кладбищенской стене, на которую маленький К. сумел взобраться. И ощущение этой победы давала ему поддержку всю его жизнь. Если жители деревни, люди следования правилам и традиций, то К. человек преодоления.
Зачем К. пришел в Замок? Почему он так упорно хочет здесь прижиться? В романе дается обыденное объяснение: «А я вам сейчас перечислю, что меня тут удерживает: те жертвы, что я принес, чтобы уехать из дому, долгий трудный путь, вполне обоснованные надежды, которые я питал в отношении того, как меня тут примут, мое полное безденежье, невозможность снова найти работу у себя дома, и, наконец, не меньше, чем остальное, моя невеста, живущая здесь»*. По крайней мере, так землемер говорит старосте, но в начале романа, К. является с какой-то тайной миссией: « К. насторожился. Значит, Замок утвердил за ним звание землемера. С одной стороны, это было ему невыгодно, так как означало, что в Замке о нем знают все, что надо и, учитывая соотношение сил, шутя принимают вызов к борьбе. Но с другой стороны, в этом была своя выгода: по его мнению, это доказывало, что его недооценивают и, следовательно, он будет пользоваться большей свободой, чем предполагал»*. Здесь видно, что место землемера, это только прикрытие, это предлог, чтобы проникнуть в Замок. Далее в романе об этой секретной миссии больше нигде не упоминается. Возможно дело в том, что «Замок» остался не дописан: или Кафка так и не раскрыл подлинные планы землемера, или изменил сюжет и идею романа. В пользу последнего говорит свидетельство Брода, которому его друг Кафка, рассказал о финале «Замка»: «Мнимый землемер получит, по крайней мере, частичное удовлетворение. Он не прекращает борьбы, но истощенный ею умирает. Община собралась у его ложа, а из Замка спущено решение, гласящее, что, хотя и не существует юридического основания разрешить К. проживание в Деревне, с учетом определенных привходящих обстоятельств ему дозволяется тут поселиться и работать». Интересно, что и Брод называет К. мнимым землемером. Но мы имеем только то произведение, которое оставил нам автор.
Томас Манн, не видя в действиях К. никакого тайного смысла, считает его попытки устроится в Деревне, стремлением обрести обыкновенное человеческое счастье. К. просто хочет уйти от одиночества, « укорениться, вступить «в ряды», в права бюргера, жаждет иметь почетную профессию, иметь родину, короче, жаждет «благословенной обыкновенности»**. Это протест против самоотречения художника, пренебрегающего жизнью во имя творчества. Томас Манн опирается на высказывания самого Кафки, который чувствовал, что его внутренняя жизнь писателя разрушает и лишает смысла все остальное: «… что только вследствие моего литературного предназначения я ко всему остальному безразличен и, следовательно, бессердечен»**. Томас Манн отождествлял путь землемера к Замку с дорогой к Богу. Деревня – это добропорядочная нормальность, образ жизни земли, а Замок – божественное, небесное управление.
Но тогда получается, что своим романом Кафка ниспровергает Бога. Нужно быть атеистом, чтобы увидеть в холодном абсурде Замка хотя бы крупицу божественного. Или стать аборигеном Деревни и с «высоты» добропорядочной нормальности обожествить Замок со всем его абсурдом. Для того, чтобы прижиться в Деревне нужно стать таким же, как все жители Деревни. Для того, чтобы жить в «благословенной обыденности» нужно перестать быть художником. Творить или жить – такой выбор вставал перед многими художниками. Высунувшись из своей «башни» Флобер позавидовал буржуазному семейству, Марина Цветаева изнывала под грузом семейных обязанностей. Несколько раз Кафка пытался жениться, жаждал и боялся этих уз. И, получив долгожданный покой и, может, быть счастье, он погибает, как землемер, дождавшийся разрешения жить в Деревне. Случайность или предсказание?
Долгие годы, работая в страховой компании, Кафка тяготился тем образом жизни, который ему приходилось вести. У него даже возникали мысли о самоубийстве. И лишь узнав, что он неизлечимо болен, писатель нашел в себе силы восстать против отца, уехать в Берлин, о котором он давно мечтал, и начать там новую жизнь. Так на практике Кафка осуществил свой выбор и осознал необходимость сделать себя. Тем же путем идет его герой. Землемер К. делает свой выбор не на основе абстрактных норм, а исходя из ситуации. В романе «Замок» не трудно разглядеть идеи экзистенциализма – философию социальной ответственности. Человек свободен, ибо никакая религия, никакая обще светская мораль не укажет, что надо делать. Слепое подчинение нормам приводит к абсурду. Внимание к судьбе человека, поиск смысла жизни, ощущение тревоги, отчаянья и заброшенности, разобщенность и непонимание людей, тупик, при котором «я» одного человека ограничивает свободу другого, -- все это вопросы экзистенциализма, поднимаемые литературой начала ХХ века.
В произведениях Кафки часто подмечают сновидческий характер: алогичность, двуликость, расплывчатость, таинственность, символичность. Томас Манн, называя Кафку сновидцем, в то же время отделял его от немецких романтиков: «слишком точен, слишком реалистичен, слишком связан с жизнью, с ее простыми и естественными проявлениями...»** В «Замке» действительно переплелись сон и явь. Заснеженный пустынный край, таинственный недосягаемый Замок, странные люди, лабиринты канцелярских коридоров, рассыпающиеся горы бумаг, блуждающие листки… Но этот мир состоит из обыкновенных вещей, в персонажах узнаваемы черты живых людей, все происходит в обстановке простейшего быта, стиль изложения ясный, подробный, даже деловой. Мистика соседствует с реальностью. Даже личность главного героя остается неясной до конца, откуда он явился, тоже не известно. В романе он засыпает и просыпается, ночует всегда на новом месте, выспаться ему удается редко, что подчеркивает впечатление грез наяву. Ситуация вокруг землемера постоянно меняется, при чем это зависит не только от происходящих событий, но и от точки зрения на них других персонажей. Хозяйка постоялого двора, Фрида, Ольга, Пепи – у каждой из них свое понимание вещей. Иногда землемер просто оказывается сбитым с толку. Сказочные превращения происходят с помощниками К. – то это старые помощники, то новые, то молодые парни, то вдруг зрелые мужчины. Отголосок переговоров чиновников в телефонной трубке и их голоса в коридоре гостиницы превращаются в детские крики и пение. И неизвестно является ль Кламмом тот, которого называют Кламмом. Его тоже все воспринимают и описывают по-разному. «Но в этих разногласиях ничего таинственного, конечно, нет; и понятно, что разное впечатление создается в зависимости от настроения в минуту встречи, от волнения, от бесчисленных степеней надежды, или отчаянья, в которых находится тот, кому, правда лишь на минуту, удается видеть Кламма»*. Выходит, что никакой абстрактной реальности нет, а, возможно, и быть не может. «Замок» это роман-ощущение. События преподносятся либо в восприятии главного героя, либо в пересказе других персонажей. Одно видение наслаивается на другое, что и создает ощущение многоликости и изменчивости. Действительность отражается в увеличивающем зеркале «Замка» и разбивается на несколько мелких отражений в представлениях его героев.
Кафка не смягчает действительность, напротив, он заостряет негативные стороны. «Замок», как и все творчество Кафки, пессимистичен, и автор не видит нужды подстилать читателю соломку. Писатель даже иронизирует по поводу мрачных сторон жизни, а человеческое несовершенство воспринимает как должное: «Человек насекомое не потому, что так случилось, а потому, что так должно быть». Но и ведь у самого Кафки не все персонажи насекомые. И если землемер вступает в борьбу с замком, значит, писатель оставляет нам какую-то надежду. Потерпел ли поражение землемер? Да, иногда он делал шаг назад, иногда Замку удавалось заставить его играть по своим правилам, но на то К. и живой человек. Будь он другим, мы бы в него не поверили. Он не сказочный Ланселот, он один из нас. А то, что в финале землемер должен был погибнуть, так ведь смерть это не поражение.

Использованная литература:
*Ф. Кафка «Замок» перевод Р. Райт-Ковалевой. Растов-на-Дону 1999 г.
**Т. Манн «В честь поэта» С.-П. 1997 г.
Е. Книпович «Франс Кафка» «Современная литература за рубежом» М. 1966 г.

Вы не из Замка, вы не из Деревни. Вы ничто.
Франц Кафка, «Замок»

Незавершённый роман Франца Кафки «Замок «, признанный одной из главных книг XX столетия, по сей день остаётся загадкой. С момента его публикации в 1926 году самые разные интерпретации сменяли друг друга: от рассмотрения конфликта романа в социальном ключе (набившая оскомину борьба индивида с бюрократическим аппартом) до психоаналитических интерпретаций сюжета, который, по мнению ряда исследователей, отражает сложные отношения Кафки с отцом, невестами и окружающим миром.

На отдельную полочку роман экзистенциалисты, видевшие в Кафке предтечу, который впервые заговорил о трагичности бытия и экзистенциальном одиночестве человека. Сказать, что какая-то из интерпретаций верна — значит низвести необъятный роман до частности. Так, французский писатель и философ Роже Гароди писал о романах Кафки:

Самое большее, он может намекнуть на недостаток, отсутствие чего-то, и иносказания Кафки, подобно некоторым поэмам Малларме или Реверди, являются иносказаниями об отсутствии <…>. Обладания нет, есть лишь бытие, бытие, требующее последнего вздоха, удушья. Его ответом на утверждение, что оно, быть может, владело, но не существовало, была лишь дрожь и биение сердца <…>. Незавершенность — вот его закон.

Всё это, в общем-то понятно. Но есть ещё один взгляд на роман, который рассматривает сложные отношения героя К. с Замком как проекцию отношений человека с Богом. Именно эту интерпретацию рассматривает в своей потрясающей книге «Уроки чтения. Камасутра книжника » литературовед, эссеист и глубокий критик Александр Генис. Почему именно его мы предлагаем почитать? Генис убеждён, что вопрос о Боге так или иначе присутствует в каждом литературном произведении, даже если самого Бога в нём нет. Именно через эту призму он смотрит на «Замок» Кафки, помогая нам взглянуть на гениальный роман (да и на всю литературу) под совершенно другим углом. И это интересно, должна вам сказать. Так что вперёд.

Но если о Боге нельзя написать, то можно прочитать. Мы можем Его вчитать в каждый текст и вычитать из любого <…>. Такой тактике не может помешать даже отсутствие Бога.

Итак, Франц Кафка, «Замок» и проблема Бога.

Говоря о боге

Рецензируя книгу «Мысли мистера Фитцпатрика о Боге», Честертон заметил, что куда интереснее было бы прочесть «Мысли Бога о Фитцпатрике».

С этим трудно спорить, потому что про Бога и писать-то нечего. Ведь о Нем, том единственном, с большой буквы, в сущности, ничего не известно: Он – по ту сторону бытия. Поскольку Бог вечен, у Него нет биографии. Поскольку Он всюду, у Него нет дома. Поскольку Он – один, у Него нет семьи (о Сыне пока промолчим). Поскольку Бог заведомо больше наших о Нем представлений (не говоря уже об опыте), все, что мы знаем о божественном, – человеческое.

Но если о Боге нельзя написать, то можно прочитать. Мы можем Его вчитать в каждый текст и вычитать из любого – как это делали герои Сэлинджера:

Они иногда ищут творца в самых немыслимых и неподходящих местах. Например, в радиорекламе, в газетах, в испорченном счетчике такси. Словом, буквально где попало, но как будто всегда с полным успехом.

Такой тактике не может помешать даже отсутствие Бога. Если Его для автора нет, то мы хотим знать – почему и не успокоимся, пока книга не объяснит нам зияние на самом интересном месте. Ведь у литературы, да и у человека, нет более увлекательного занятия, чем выбраться из себя и познакомиться с непознаваемым. Даже ничего не зная о потустороннем, мы им обязательно пользуемся. Как топор под корабельным компасом, оно меняет маршрут и упраздняет карты. Не удивительно, что, стремясь к недоступному, а может, и несуществующему знанию, мы надеемся найти в книгах то, с чем не справились в жизни.

Зря, конечно. Всё, что можно, нам уже сказали, но те, кто знают наверняка, всегда внушают сомнения. Казалось бы, проще всего про Бога прочесть там, где положено, но мне это никогда не удавалось. В университете я хуже всего успевал по научному атеизму, но только потому, что в программе не было Закона Божьего. Бог, как секс, избегает прямого слова, зато каждая страница, включая эротическую («Песнь песней»), выигрывает, если говорит о Нем всегда и экивоками.

Как это делал Кафка. Он создал канон агностика, на котором я ращу свои сомнения с пятого класса. Я помню тот день, когда отец вернулся с добычей – пухлый черный том с рассказами и «Процессом». В 1965-м достать Кафку было труднее, чем путевку за границу. Хотя мы еще не знали, что это одно и то же, аура тайны и ореол запрета внушали трепет, и я ахнул, когда отец размашисто расписался на 17-й странице, предназначенной, объяснил он, для библиотечного штемпеля. С тех пор он, может, Кафку и не раскрывал, но уж точно с ним не расставался. Ко мне этот фетиш старого – книжного – времени перешел по наследству, и теперь том стоит рядом с остальными.

Сейчас купить Кафку – не фокус, фокус – всегда – разобраться. Впрочем, если судить по тому, сколько книг о нем написали, это не так трудно. Как всякая притча, текст Кафки плодотворен для толкований. Говорится одно, подразумевается другое. Сложности начинаются с того, что мы не совсем понимаем не только второго, но и первого. Стоит нам увериться в правоте своей интерпретации, как из нее выворачивается автор.

При советской власти читателю было проще: «Мы рождены, – как сказал Бахчанян, – чтоб Кафку сделать былью». Я знал этот афоризм задолго до того, как подружился с его автором. Тогда все думали, что Кафка писал про нас. Это был хорошо знакомый мир бездушной конторы, которая требовала выполнять известные только ей правила.

Накануне кончины СССР я приехал в Москву. В очереди к таможеннику стояли двое американцев – новичок и бывалый. Первый подошел слишком близко к окошку, и на него накричали.

– Почему, – спросил он, – не нарисовать черту на полу, чтобы знать, где можно стоять, а где нельзя?

– До тех пор, пока эта черта в голове чиновников, – сказал второй, – в их власти решать, кто виновен, а кто нет.

У Кафки об этом так: Чрезвычайно мучительно, когда тобой управляют по законам, которых ты не знаешь.

Чего мы (и уж точно – я) не понимали, так это то, что Кафка не считал ситуацию исправимой или хотя бы неправильной. Он не бунтовал против мира, он хотел понять, что тот пытается ему сказать – жизнью, смертью, болезнью, войной и любовью: В борьбе человека с миром ты должен быть на стороне мира . Сперва в этой дуэли Кафка отводил себе роль секунданта, но потом встал на сторону противника.

Лишь приняв его выбор, мы готовы приступить к чтению книги, в которой рассказывается о Боге столько, сколько мы можем вынести.

Замок, – сказал Оден, – наша Божественная комедия.

К. направляется в Деревню, чтобы наняться на службу к герцогу Вествесту, живущему в Замке. Но, хотя он и принят на работу, приступить к ней он так и не сумел. Все остальное – интриги К., пытающегося приблизиться к Замку и снискать его расположение. В процессе он знакомится с жителями Деревни и служащими Замка, попасть в который не помогли ему ни первые, ни вторые.

В пересказе заметнее, чем в романе, несуразица предприятия. Описывая перипетии чрезвычайно точно и подробно, Кафка опускает главное – мотивы. Мы не знаем, ни зачем К. нужен Замок, ни зачем Замку нужен К. Их взаимоотношения – исходная данность, которую нельзя оспорить, поэтому нам остается выяснять подробности: кто такой К. и что такое Замок?

К. – землемер. Как Адам, он не владеет землей, как Фауст, он ее измеряет. Ученый и чиновник, К. выше деревенских жителей, их трудов, забот и суеверий. К. образован, умен, понятлив, эгоистичен, эгоцентричен и прагматичен. Он обуреваем карьерой, люди для него – пешки в игре, и к цели – хоть и неясной – К. идет, не гнушаясь обманом, соблазном, предательством. К. тщеславен, спесив и мнителен, он – как мы, а интеллигент себе ведь никогда не нравится.

Хуже, что мы видим Замок его глазами и знаем столько, сколько знает он. А этого явно недостаточно. Вы находитесь в ужасающем неведении насчет наших здешних дел, – говорят ему в Деревне, ибо К. описывает Замок в единственно доступной ему системе понятий. Приняв христианство, европейские язычники не могли признать Бога ни кем иным, как царем. Поэтому они даже на кресте писали Христа в царских одеждах. К. – герой нашего времени, поэтому высшую силу он изображает бюрократическим аппаратом.

Не удивительно, что Замок отвращает. Но если он враждебен человеку, то почему никто, кроме К., не жалуется? И почему он сам к нему так стремится? В отличие от К. Деревня не задает Замку вопросов. Она знает то, чего ему не дано, и это знание нельзя передать. К нему можно только прийти самому. Но если из Замка в Деревню идет много дорог, то в Замок – ни одной: Чем пристальнее К. всматривался туда, тем меньше видел и тем глубже все тонуло в темноте.

Замок – это, конечно, Небеса. Точнее, как у Данте, – вся зона сверхъестественного, потустороннего, метафизического. Поскольку неземное мы можем понять лишь по аналогии с людским, то Кафка снабжает высшую власть иерархией. Ее Кафка выписывал с той скрупулезной тщательностью, которая так веселила друзей, когда автор читал им главы романа. Их смех отнюдь не обижал Кафку.

«Его глаза улыбались, – вспоминал Феликс Вельч, близкий друг писателя, – юмор пронизывал его речь. Он чувствовался во всех его замечаниях, во всех суждениях».

Мы не привыкли считать книги Кафки смешными, но другие читатели, например Томас Манн, читали их именно так. В определенном смысле «Замок» – действительно божественная комедия , полная сатиры и самоиронии. Кафка смеется над собой, над нами, над К., который способен описать высшую реальность только через низшую и привычную.

Служебная лестница в “Замке” начинается послушными мирянами, среди которых выделяются праведники-спасатели из пожарной охраны. Потом идут слуги чиновников, которых мы называем священниками. Поделив жизнь между Замком и Деревней, они наверху ведут себя не так, как внизу, ибо законы Замка в Деревне уже неприменимы . Выше слуг – бесконечная череда чиновников-ангелов, среди которых немало падших – уж слишком часто они хромают, как положено бесам.

Пирамиду венчает Бог, но как раз Его Кафка упоминает лишь на первой странице романа. Больше мы с графом Вествестом не встречаемся. И, как говорит самая радикальная – ницшеанская – трактовка романа, понятно – почему: Бог умер. Поэтому Замок, каким его впервые увидел К., не давал о себе знать ни малейшим проблеском света . Поэтому стаи ворон кружились над башней. Поэтому Замок никому из приезжих не нравится , да и местные живут бедно, уныло, в снегу.

Смерть Бога, однако, не прекратила деятельность его аппарата. Замок – вроде города Петербурга посреди Ленинградской области: прежняя власть умерла, но из столицы до провинции эта весть еще не дошла. Да и принять ее непросто. Бог не может умереть. Он может отвернуться, устраниться, замолчать, ограничившись, как Его уговаривало Просвещение, творением, и оставить его последствия на произвол нашей нелегкой судьбы. Мы не знаем, почему это случилось, а Кафка знает и объясняет беду.

Причины катастрофы раскрывает вставной, с точки зрения К., но центральный для истории Деревни эпизод с Амалией. Она отвергла притязания Замка на свою честь и оскорбила посланца, принесшего ей благую весть. Отказавшись от связи с Замком, Амалия отвергла долю Девы Марии, не приняла ее мученическую судьбу, не подчинилась высшему замыслу Замка о Деревне и тем остановила божественную историю, лишив ее ключевого события. Страшным наказанием Амалии стало молчание Замка и месть сельчан, оставшихся без благодати.

К., озабоченный своей торговлей с Замком, не может оценить трагедию мира, упустившего шанс спасения. Но Кафка, остро ощущая глубину нашего падения, считал его расплатой за непринесенную жертву.

Наверное, мы, – говорил он, – самоубийственные мысли, рождающиеся в голове Бога.

Можно ли узнать от Кафки о Боге больше, чем мы знали до того, как его прочли?

Конечно! Но не потому, что Кафка множит богословские гипотезы, меняет устоявшиеся трактовки, обновляет теологический язык и дает вечному актуальные имена и клички. Главное у Кафки – провокация истины. Он вопрошает ее, надеясь вырвать у мира столько правды, сколько тот способен ему раскрыть.

Вы мир гладите, – сказал он молодому писателю, – вместо того, чтобы хватать его.

Франц Кафка (годы жизни - 1883—1924) работал над своим последним произведением — романом «Замок» — в течение нескольких месяцев 1922 г. Книга вышла в свет в 1926 году, после смерти ее создателя, так и оставшись незавершенной. История некоего К., объявившего себя землемером и в течение шести дней бродившего по лабиринту дорог Деревни» которые так и не привели его в Замок, лишена концовки. День седьмой для К. не наступит никогда, несмотря на попытку Макса Брода — толкователя, издателя, душеприказчика и друга Кафки — предложить версию окончания этого произведения, якобы поведанную ему самим писателем: на седьмой день героя, обессилевшего от безрезультатной борьбы, настигает смерть в тот момент, когда из Замка было получено известие о том, что ему позволено остаться в Деревне.

Сама попытка издателя предложить некое окончание незавершенной книги не представляет собой ничего из ряда вон выходящего. В мировой литературе есть тому примеры. Однако в случае с Кафкой и с романом «Замок», признанным одной из главных книг XX столетия, такое намерение неизбежно связано с центральной проблемой произведения австрийского писателя — с проблемой его понимания, интерпретации, проблемой поиска дороги, которая ведет к Замку. Сюжетный рисунок произведения очень прост и одновременно сложен — не в силу закрученных ходов и запутанных историй, а из-за притчеобразности, параболичности, символической многозначности. Сновидчески зыбкий художественный мир Кафки, поглощает читателя, затягивает в узнаваемо-незнакомое пространство. Каждое новое прочтение «Замка» - новый рисунок пути, которым в лабиринте романа бредет читательское сознание.

Творчество Кафки вообще чрезвычайно трудно поддается какой-либо систематизации и стремлению дать «последние», «итоговые» ответы на вопросы, в нем поставленные.

Многообразие, пестрота подходов к его книгам удивляет и даже порой раздражает; кажется странной и необъяснимой неспособность толкователей Кафки «сойтись» в одной точке, хоть в некоем приближении обозначить смысловое ядро романа.

Профессиональные читатели Кафки давно уже отметили метафорическую сущность «Замка», его повышенную иносказательность.

Ситуация, в которой пребывают жители Деревни, не прояснена для читателя с точки зрения законов реальной социальной структуры, не имеет видимых истоков, проистекает скорее из какого-то неявного страха, даже ужаса перед Замком, перед его абсолютной властью.

Алогично не только поведение К. и других героев повествования, алогичны и разговоры, ими ведущиеся. Смысловая взаимосвязь вопроса—ответа постоянно нарушается: К. удивляется, что в этой Деревне вообще «есть Замок», и тут же объявляет своему собеседнику, что он «тот землемер, которого граф вызвал к себе». Он представляется по телефону «старым помощником землемера», а когда телефонный голос из Замка не принимает этого объяснения, пытается узнать: «Так кто же я такой?»

Сам Кафка, при всех его многочисленных автосвидетельствах о кропотливой и продуманной работе над своими произведениями, подчеркивал, что именно «ясновидческое» творчество, писание-озарение (новелла «Приговор» была написана в течение нескольких ночных часов, словно под диктовку «голосов») и есть истинное писательство. Как известно, художник-ясновидец в большей степени обращен не к современному читателю, а к читателю будущему. Читательская аудитория и профессиональная художественная критика, в свою очередь, нередко отвечают на этот вызов художника-ясновидца отрицанием, неприятием или полным невниманием к его искусству. Подобное в значительной мерю случилось и с Кафкой, хотя и известным и признанным еще при жизни многими видными немецкоязычными писателями (его знали и ценили Роберт Музиль, Томас Манн, Бертольт Брехт, Герман Гессе), но совершенно незамеченным широкой читательской аудиторией и литературной критикой. Нет пророка в своем отечестве, но нет пророка и в своем времени, в своей эпохе. Пророчества, ясновидческие откровения художника современниками часто воспринимаются либо как юродство, чудачество, сумасшествие, как безосновательные претензии на сакральность, либо как непрофессионализм, выпадение из круга задач и форм художественной конвенции данной эпохи.

Кафку стали чтить и читать как пророка, ясновидца лишь по прошествии значительного времени. В силу особой многозначности его искусства, ориентирующегося на символ, на «бессодержательную трансцендентность», несколько поколений читателей «вычитывают» в его произведениях смысл, раскрывающийся им в приложении к проблематике их собственной эпохи, потенциально, вероятно, содержащийся в художественных образах, однако неявный порой и для самого художника. И в этом смысле восприятие романа «Замок» как предвидения Кафкой властной практики и иерархических отношений тоталитарного государства фашистского или коммунистического типа было одним из крайне распространенных читательских подходов к произведению.

Ряд толкований романа напрямую связан с теми системами представлений о мире, которые, как можно с некоторой долей уверенности предположить, не были основанием для кафковского мировидения, — речь идет прежде всего о различных версиях психоаналитического объяснения «Замка».

При взгляде на роман «Замок» в контексте творчества австрийского писателя в начале 1920-х гг. возможно обращение к одному из метафорических рядов, который именно в эти годы занимает Кафку в рамках осмысления им собственной творческой позиции и активно используется (в контрастном отличии от превших его произведений) в его новеллистике. Речь идет о метафоре художника, о героях Кафки, помещаемых им в ситуацию продуцента искусства, причем эта ситуация представлена и как достаточно

гротескная (новеллы «Певица Жозефина, или Мышиный народ» и «Художник голода», в другом русском переводе — «Голодарь»), и как потенциально содержащая в себе многие важные смыслы и мнения Кафки об искусстве вообще.

Жозефина, главная певица мышиного народа, наделена всеми привычками и правилами поведения богемного существа, и хотя голос ее чрезвычайно слаб — она скорее пищит, чем свистит, — из-за существующего негласного договора среди мышиного народа ее писк признается как выдающееся искусство пения, со всеми связанными с ним социокультурными функциями и конвенциями. Крайне любопытной в этой новелле, также достаточно «автобиографической» и свидетельствующей о постоянных сомнениях Кафки в смысле и значимости его творчества, предстает метафорическая ситуация стременного искусства — к примеру, новой живописи начала прошлого века («Черный квадрат» Малевича), — в которой митральное значение начинает играть конвенция художественности, в экстремальном своем выражении гласящая: «Щ произведению искусства относится любое произведение, которое наряду с его авто¬ром хотя бы еще одним человеком воспринимается и признается как таковое».

В новелле «Художник голода» центральный персонаж демонстрирует миру удивительное искусство — голодать на протяжении многих дней и даже недель. Особый дар этого человека составляет для него его единственное достояние и полный смысл жизни. Голодарь постоянно совершенствуется в своем искусстве, достигает в нем удивительных высот, но чем дольше он в состоянии воздерживаться от пищи, там меньше вызывает он интерес у публики, которой искусство прискучивает, кажется излишне однообразным вследствие своей предельной «чистоты». В миг перед своей кончиной серой открывает шталмейстеру цирка, в котором он выступал, смысл существования «искусства голода»: «Я никогда не найду пищи, которая пришлась бы мне по вкусу». Ни одно иное занятие в этом мире не подходит художнику, не по вкусу ему.

Писательство, творчество для Франца Кафки — абсолютная жизненная задача. «У меня нет литературных интересов. Я целиком состою из литературы», — писал он. История землемера в романе «Замок» в этом ракурсе может быть рассмотрена и как история художника в современном мирт вернее, метафора, миф о художнике и мире вокруг него. Отношения землемера с Замком, с властью, равно как с Деревней, с толпой, — это отношения непрекращающейся борьбы, и борьбы, обреченной на поражение. Герой борется и против Замка, и за свое существование в этой среде.